Орфоэпия: изменения и трудности

Сегодня мы…

· Выясним, как менялись нормы ударения.

· Узнаем, как изменилось произношение некоторых морфем и сочетаний звуков.

· Поговорим о звуковых сочетаниях, с произношением которых часто возникают трудности.

А для начала мы откроем томик поэзии Пушкина. И начнём его читать по всем правилам:

…На зеркальном паркете зал,

У моря на граните скал.

Стоп. Тут что-то с ритмом. Тогда так:

Где сжатый верными руками

Граждан над равными главами

Их меч без выбора скользит.

Опять что-то не так с ритмом!

И все вокруг и дремлют, и молчат,

Крутят усы и шпорами бренчат…

Опять что-то не так с ритмом! И чтобы восстановить этот ритм – нам придётся передвинуть ударение в некоторых словах:

…На зеркальном паркете зал,

У моря на граните скал.

Придётся читать граждАн, крутЯт… Может быть, это особенность языка Пушкина? Может быть, он в угоду ритму меняет ударения в словах? Нет. Просто язык Пушкина – это язык его эпохи. А в этой эпохе нормы ударения, да и вообще нормы произношения были другими.

Нормы произношения достаточно гибкие, и изменяются они стремительно. За несколько десятилетий в них могут произойти серьёзные перемены. А в восемнадцатом-девятнадцатом веках строгих норм произношения ещё не было. Это же касалось и ударения.

Некоторые слова имели достаточно логичное с точки зрения языка ударения:

Англия – английский.

Но постепенно ударение сместилось на второй слог, как в словах французский, немецкий.

Заимствованные слова часто менялись по аналогии с русскими, приспосабливаясь к языку. Так изменились слова библиОтека, музЫка, фОльга, паспОрт, конкУрс. Меняться могло и ударение в словах с исконно-русскими корнями. Оно могло переходить с корня на суффикс или приставку:

волшЕбство – волшебствО

засУха – зАсуха

признАк – прИзнак

призрАк – прИзрак

счАстливый – счастлИвый

насмОрк – нАсморк

В глаголах ударение гораздо чаще падало на слог после корня – либо на окончание, либо на суффикс. Посмотрим на строки из басни Крылова:

Вот ваши сёстры, как хотят;

А ведь Ворон ни жарят, ни варЯт.

ВарЯт, дарЯт, подарЯт – у этих глаголов было такое же ударение, как в словах стоЯт, говорЯт. Но со временем оно переместилось на их корень.

Более того, такое же ударение сохранялось и в формах этих глаголов: варИшь, варИт, сварИтся и так далее.

То же самое можно сказать об ударениях в словах вертИт, вертИтся, дрогнУл, вздрогнУла, дыбИться, прыгнУл, катИт, тащАт, работАл и многих других.

Чаще, чем сейчас, ударения в глаголах падали на постфиксы. Читаем у Пушкина:

Раздался дважды голос странный,

И кто-то в дымной глубине

ВзвилсЯ чернее мглы туманной...

ВзвилсЯ, взялсЯ, клялсЯ. Получается, что здесь ударения тоже приходились на первый слог после корня.

У существительных ударения тоже часто падали на первый слог после корня: гарантИя, агонИя, апатИя, статУя и так далее.

При этом даже в разных произведениях одного автора мы можем отыскать и более старый вариант ударения, и более новый. Откроем басни Крылова. Вот строка:

Ягнёнка видит он, на дОбычу стремится…

А вот из другой басни:

Добыча, право, не дурная.

Получается, что чётких норм не было, норма вырабатывалась постепенно. И могла колебаться – когда оба варианта ударения воспринимались как правильные.

Почему так легко отслеживать, какими были ударения раньше, именно по стихам? Дело в том, что в стихах слова поставлены в особые условия. Они подбирались так, чтобы не нарушить рифму и ритм. Поэтому когда мы читаем стихи девятнадцатого века – мы ориентируемся не на современные нормы произношения. Мы читаем их так, чтобы не испортить ритм или рифму. И из-за этого можем увидеть, как нормы орфоэпии выглядели раньше.

Это касается не только ударений.

Посмотрим на строки Фёдора Глинки:

Шоссе поет про рок свой слезный,

«Что ж это сделал человек?!

Он весь поехал по железной,

А мне грозит железный век!..

В 19 в. на месте звука ё часто можно увидеть е. Это наследие фонетического процесса, который начал происходить ещё на позднем этапе древнерусского языка. Изменение звука [э] в [о] после мягких и шипящих. Его ещё называют огублением гласных, или лабиализацией. При этом в более старых вариантах по привычке произносили е: безнадежный, житье, мое, раскаленный, возмущенный и так далее. А вот в новых вариантах уже произносили ё.

Поэтому такие особенности – всего лишь следы старого произношения. Теперь процесс, который установился в речи как господствующий, называется ёканьем. И мы видим его не в поэзии, а в современной речи: пчёлы, житьё, с огнём.

В поэзии 19 в. и даже 20 в. мы можем встретить особенности, которые объясняются так называемым старомосковским произношением. Москва и её говор сыграли большую роль в русской орфоэпии. Ведь именно московский говор лёг в основу литературного языка. Однако в среде интеллигенции 18-19 века сложились черты старомосковского произношения, которые постепенно утратились.

Посмотрим на такой отрывок из стихотворения Пушкина:

И лавр, и тёмный кипарис

На воле пышно разрослись.

Может быть, здесь имеет место неточная рифма? Нет. Дело в том, что постфикс -сь раньше часто произносился твёрдо – как -с. Эту особенность можно услышать в старых фильмах и мультфильмах – она сохранялась в речи людей до середины двадцатого века:

− Мы договорили[с]?

− Вы ни к чему не стремили[с]!

− Жаль, мы не увидели[с].

И ещё Марина Цветаева рифмовала вкус и бою[с].

Точно так же старая норма относилась к постфиксу -ся. Поэтому вплоть до середины 20 века он мог произноситься как -са:

− Испугал[са]?

− Потом не жалуй[с]!

А вот как записывалось начало стихотворения Лермонтова:

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

В современных книгах можно увидеть уже «одинокий» − с современным окончанием. А причина – старомосковское произношение, по которому финали прилагательных мужского рода -хий, -кий, -гий произносились как -хой, -кой, -гой. То есть точно так же, как в родительном или предложном падеже женского рода:

После долгой дороги

долг[ой] путь 

без горькой полыни

горьк[ой] чай

тихой ночью

тих[ой] стук 

Твёрдо произносились и гласные в глаголах с финалями -кивать, - гивать: подда[кы]вать, натя[гы]вать, запи[хы]вать. 

Ещё в середине двадцатого века Александр Твардовский писал:

Владивосток!

 Наверх, на выход.

 И ― берег! Шляпу с головы

 У океана.

― Здравствуй, Тихий,

Поклон от матушки-Москвы.

Действительно, старомосковское произношение в кругах интеллигенции сохранялось очень долго. Особенно часто оно проявлялось в речи актёров театра и кино:

− Я не трус, но я боюс!

Однако некоторые нормы московского произношения укоренились в нашей речи. И самая распространённая из них – это аканье.

Если мы взглянем на исторические фильмы, то увидим, как странно говорят там знатные люди: они напирают в речи на звук [о]: гОлОва, мОлОко, вода. Дело в том, что в древнерусском языке звуки [о] и [а] различались даже в безударном положении. Особенно ярко это проявлялось в северных говорах. Но со временем начала возрастать роль Москвы – и в произношении тоже. А в московском диалекте звук [а] всегда проступал более ярко.

Первые образцы аканья появились в 14-15 вв. именно в московских документах. Но постепенно аканье начало распространяться, и в безударном положении о начали произносить как [а]: к[а]рова, зд[а]ровье и так далее. Именно московский говор лёг в основу литературного языка, и к 18 веку аканье начало в языке закрепляться. Ломоносов даже хвалил эту черту языка за «приятность».

В современной орфографии аканье не закрепилось. Но в исторических документах мы можем увидеть интересные ошибки, которые с ним связаны. Например, могло писаться

Карова,

Пашол (пошёл)

Адёжа (одёжа)

Это доказывает, что говорящие слышали звук [а] и пытались подстроить под произношение написание слов.

Но были и обратные ошибки. Люди рассуждали так: на месте о мы без ударения произносим [а]. Вот мы в слове произнесли [а]. Напишем о! И при этом они забывали, что есть слова, в которых а писалось изначально! В результате в исторических документах мы видим такие написания:

Оптека,

Толант

Обязон

Запода (запада)

Такие ошибки назывались «переканьем».

В некоторых местностях оканье сохранялось до 20 века. Оно часто встречалось в речи знатных людей и духовенства. Однако с развитием радио и телевидения именно аканье стало основой произносительной системы в русской речи. И теперь мы используем его почти постоянно. Исключением можно посчитать только некоторые заимствованные слова, на конце которых в безударном положении произносится ослабленный, но всё же звук [о]: радио, какао, соло, кредо, портфолио.

Ещё одна особенность старомосковского говора — произношение [шн] и [шт] там, где в словах пишутся сочетания букв чн и чт. Эта норма до сих пор соблюдается, особенно если речь идёт о словах, произношение которых утвердилось давно: [шт]о, [шт]обы, коне[шн]о; ску[шн]о; наро[шн]о; скворе[шн]ик; деви[шн]ик; праче[шн]ая. Не забудем и о произнесении [шн] в женских отчествах: Ильини[шн]а; Никити[шн]а; Сави[шн]а.

В словах, которые вошли в язык позже, мы произносим сочетание [чн]: коричневый, съёмочный, молочный.

Однако в последнее время новая норма влияет на старую, и начинают образовываться варианты произношения:

яи[шн]ица и яи[чн]ица

пустя[шн]ый и пустя[чн]ый

було[шн]ая и було[чн]ая

 двое[чн]ик, двое[шн]ик

копее[чн]ый, копее[шн]ый

порядо[чн]ый, порядо[шн]ый

Ещё одной чертой старомосковского говора было смягчение звуков. Например, звук [р] мог смягчаться перед мягкими звуками, из-за чего говорили че[р’]вь, бо[р’]щ, ко[р’]ни. Уподобление по мягкости происходило и в других случаях: [c’]мирный, [з’]десь, ве[р’]х, четве[р’]г. Теперь такое произношение считается устаревшим.

Однако смягчение, которое было в старомосковском говоре, всё же повлияло на некоторые сочетания и в нашей речи. Например, в некоторых словах сочетания букв зж и жж произносятся как долгий мягкий звук [ж̅’]: дро[жж’и], во[ж̅ж’и], по[ж̅ж’е].

Мягко произносилось и сочетание жэдэ в словах до[ж̅’]я, до[ж̅’]у. На конце слова дождь оно оглушалось: до[щ]. Сейчас такие нормы всё ещё действуют, однако у этих слов появились более новые варианты с твёрдым произношением: дро[жжы]и, во[ж̅жы], до[шть] и так далее.

И ещё раз обратимся к примерам из литературы. В пьесе Островского “Гроза” есть такая реплика странницы Феклуши:

Бла-алепие, милая, бла-алепие! 

Какой звук пытался автор передать таким образом – через его выпадение?

Это фрикативный звук г [ɣ].

И это тоже черта старомосковского произношения: в словах с возвышенным значением произносился такой звук на месте [г]: Бо[ɣ]у, [ɣ]осподи, бла[ɣ]одарность.

Эта черта до сих пор сохранилась: в слове «Бог» мы оглушаем последний звук как [х], а не как [х]. И до сих пор фрикативный звук употребляется в слове Господи.

Произношение некоторых сочетаний звуков часто вызывают трудности из-за того, что старая норма противостоит новой. Так было всегда. Например, прямо сейчас в русском языке идёт процесс смягчения звуков в заимствованных словах. Речь о сочетаниях де-, не-, ре-. Мы начинаем произносить мягко: декан, декларация, декламация, агрессия, акварель, шинель, брюнет. А вот сочетание -те пока что сохраняет твёрдость: бутерброд, ателье.

Наше произношение не всегда успевает за изменяющимся языком. Поэтому нужно интересоваться действующими нормами, прислушаться к правильной речи в СМИ. И конечно, читать литературу – в том числе и ту, где мы можем познакомиться с нормами устаревшими.